• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
13:13 

|Жан Кокто| Актер

Актер в последний раз ногою бьет о пол,
Актер один. Напряжены все нервы.
Родятся в нем слова, и шлем на них Минервы,
Когда они должны покинуть горла ствол.

Актер скользит с небе. Из люка возникает.
Весь выпачкан актер: он кровь свою теряет,
Затем что каждый день он умирает вновь,
Теряя белую и золотую кровь.

Кровь белая течет из головы актера,
Кровь золотую надо зачерпнуть,
А красная ему прочерчивает путь,
В конце которого ждет смерть с ним разговора.

Актер кричит, в движенье приведен
Прикованным к нему тысячеглазым залом;
Когда актер пронзен лучем или кинжалом,
Богам бросает вызов он.

Сбежал бы прочь актер. Не смеет. Акт за актом
Идет за драмой он, иного нет пути:
Подмостки не дают спасенья обрести,
Чудовищным он связан с ними пактом.

Актер выходит кланяться. Ну что ж…
Партер потрескивает хворостом ладоней,
Покуда занавес, как гильотины нож,
Не срубит голову, склоненную в поклоне.

И вот уж царственная эта голова
Среди следов кровавых ищет тело;
Все рушится вокруг, и ни к чему слова:
Теперь уж машинист здесь примется за дело.

И публика спешит уйти. В ней нет любви,
Одно желание — спастись от катастрофы…
А завтра снова день. Вставай, актер, живи!
И сердце приготовь для завтрашней голгофы.

@темы: [Cocteau, Jean], [XX]

22:38 

|Ольга Константинова| Гражданская позиция

Платья в витринах, вывески цветного неона,
Запах горящих покрышек, пыли, пота и ада,
Бродский писал о лепрозории для двухсот миллионов,
А лично я живу в общежитии на семь миллиардов,

У входа в наш блок надпись "Надежда в Бозе, а сила в руце",
Окна расхлябаны, коридоры грязны, а лестницы шатки,
И когда коменданты корпусов ругаются и дерутся,
Я иду поперек,
иду покупать капусту и хлеб,
отправляюсь мыть туалет и лестничную площадку.

© laas

@темы: [Livejournal], [XXI], [Константинова О.]

01:31 

|Юнна Мориц| Память пыли

Память пыли

Сотрётся пыль, но не сотрётся память,
Которой обладает эта пыль.
Способны распахнуться и воспрянуть,
Из пыли грянуть – образ жизни, стиль,
Природы освещенье, помещенье,
Где время всех времён не истекло,
Живое продолжается общенье,
И лица льёт зеркальное стекло.

Там речь слышна, беззвучная как воздух,
Там узнают друг друга по слогам,
Там живы те, кто распылён на звёздах…
Но даже пыль, приставшая к ногам,
Имеет память не слабее диска,
Скачал который всё – до мелочей,
Распахнутых так трепетно, так близко,
Что память пыли – живопись лучей.

@темы: [XX], [Мориц Ю.П.]

19:51 

|Татьяна Юрьевская| «Луна нагнется к земле, как будто...»

Луна нагнется к земле, как будто ей одиноко на высоте. И на бумаге проступят буквы и ручейками сольются в текст. Умелой мойрой тень сбоку ляжет (сжимают пальцы веретено): из неказистой словесной пряжи плетутся нити судьбы иной. То, что копилось по воле рока, под крышкой варевом закипит - все вперемешку: прыжки из окон, и звон металла, и стук копыт. И споры, ссоры, и честь, и гонор, и против мира всегда один. И будут драки, азарт погони и друг, оставшийся позади.
Нарушив ночи шальную прелесть, встревожат весла речную гладь. В упор сегодня промажут стрелы, но будут точны из-за угла. Судьба, рассыпав цветастый бисер, ведет с ухаба и на ухаб. В камине вспыхнет подметных писем уже ненужная шелуха. Луна бесстыдно заглянет в щелку (давно смущенье перевелось), и будет нежным касанье шелка, и чудным запах ее волос. Сокрыта гордость под маской спеси, и тень обмана слова таят.
И снова вместе вино и песни, и забродивший в бокале яд, когда до срока из боя выбыв, ты точно знаешь: надежды нет. И слишком труден последний выбор, но это лучше, чем в стороне. Достойный выход для раз предавших - сыграть со смертью, пусть на показ...
Но я не знаю, что будет дальше.
Финал открытый.
Еще пока.

@темы: [Юрьевская Т.], [XXI], [2014]

14:33 

|Саша Кладбище| Френсису несколько лет за двадцать...

Френсису несколько лет за двадцать,
он симпатичен и вечно пьян.
Любит с иголочки одеваться,
жаждет уехать за океан.
Френсис не знает ни в чем границы:
девочки, покер и алкоголь…

Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось – там то ли сифилис, то ли рак.

Месяца три, может, пять – не боле. Если на море – возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко – жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».

Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».

Дав обещание старой маме письма писать много-много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет. Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море, над головой пелена дождя.
За океаном – навеки лето. Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где-то, где шум прибоя и бриз морской. Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол-бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем. «Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно – доволен всем».

Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду – и пишет письма, пишет на множество лет вперед. Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана… Просто и весело. Как всегда.

Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам: «Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там». Он от инъекций давно зависим, адская боль – покидать постель. Но ежедневно – по десять писем, десять историй на пять недель. Почерк неровный – от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой; «я здесь женился опять почти»!

На берегу океана волны ловят с текущий с небес муссон. Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу… Пахнет сандал за его спиной. Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.
Смуглый слуга-азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца. А через год – никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла – прихватило сердце.

Годы идут. Много лет подряд письма плывут из-за океана, словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.

(с) kladbische

URL записи

@темы: [XXI], [Саша Кладбище]

21:26 

|Владимир Дыховичный| Мишка-Одессит

Широкие лиманы, зеленые каштаны,
Качается шаланда на рейде голубом...
В красавице Одессе мальчишка голоштанный
С ребячьих лет считался заправским моряком.
И если горькая обида
Мальчишку станет донимать,
Мальчишка не покажет вида,
А коль покажет, скажет ему мать:

Припев:
«Ты одессит, Мишка, а это значит,
Что не страшны тебе ни горе, ни беда:
Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет
И не теряет бодрость духа никогда».

Изрытые лиманы, поникшие каштаны,
Красавица Одесса под вражеским огнем...
С горячим пулеметом, на вахте неустанно
Молоденький парнишка в бушлатике морском.
И эта ночь, как день вчерашний,
Несется в крике и пальбе.
Парнишке не бывает страшно,
А станет страшно, скажет он себе:
Припев.

Широкие лиманы, сгоревшие каштаны,
И тихий скорбный шепот приспущенных знамен...
В глубокой тишине, без труб, без барабанов,
Одессу покидает последний батальон.
Хотелось лечь, прикрыть бы телом
Родные камни мостовой,
Впервые плакать захотелось,
Но комиссар обнял его рукой:
Припев.

Широкие лиманы, цветущие каштаны
Услышали вновь шелест развернутых знамен,
Когда вошел обратно походкою чеканной
В красавицу Одессу гвардейский батальон.
И, уронив на землю розы,
В знак возвращенья своего
Наш Мишка не сдержал вдруг слезы,
Но тут никто не молвил ничего.

Припев:
Хоть одессит Мишка, —
А это значит,
Что не страшны ему ни горе, ни беда:
Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет,
Но в этот раз поплакать, право, не беда!

1942
История песни

@темы: [Поэты Второй мировой], [Дыховичный В.], [Военное], [Music], [1942]

00:00 

|Елена Касьян|

Ночь оставляет нетронутым только контур.
Смертным быть тяжелее, чем просто живым.
Каждого, кто покидает тёмную комнату,
Страх отпускает на время. Следить за ним
Можно на расстоянии - страх вторичен.
Самые важные правила слишком просты.
Если глядеть из форточки, воздух геометричен,
Как доказательство правильной пустоты.
Всё, что тебя с поражением соотносило,
Что разделяло пространство с календарём,
Всё, что ещё вчера тебя не убило,
Завтра становится лучшим поводырём.

© lj-user pristalnaya

@темы: [2014], [Livejournal], [XXI], [Касьян Е.]

12:26 

|Георгий Иванов|

Звезды синеют. Деревья качаются.
Вечер как вечер. Зима как зима.
Все прощено. Ничего не прощается.
Музыка. Тьма.

Все мы герои и все мы изменники,
Всем, одинаково, верим словам.
Что ж, дорогие мои современники,
Весело вам?

@темы: [XX], [Иванов Г.В.], [Поэты Серебрянного века]

13:18 

|Мария Хамзина| Мой Ершалаим

Мой Ершалаим

Под желтой звездой Давида
По желтым пескам пустыни
Идет «представитель вида»
И время меж пальцев стынет,
И время рисует знаки
На свитке всемирной Торы...
Скажи, праотец Иаков,
Ведь будет на свете город,
Где белые стены Храма
Не станут Стеною плача?
Правительственной программой
Погромы зовутся, мальчик,
Но Город, как плод граната,
Пусть ляжет в твои ладони!
А плакать совсем не надо,
Ты лучше шепчи «Адонай...»

@темы: [XXI], [Хамзина М.]

13:14 

|Мария Хамзина| Август сжимает горло. Август зовет на север...

Август сжимает горло. Август зовет на север.
Хуже, чем три апреля — август, и я молчу.
Я никому не верю. Я открываю двери,
И на асфальте мокром стрелки тебе черчу.
Прямо, до поворота, в арку, за гаражами,
Дом мой — стены четыре, крыша давно течет...
Вместе отметим, милый, праздник неурожая,
Выбей из рук бокалы и запиши на счет.
Милый, послушай, птицы тоже текут по венам,
Птицы роняют в тучи перья и голоса...
август из перьев нижет сети моей измены,
Я выставляю сердце в рубрику «Сделай сам».
Милый, мне тоже больно. Сотни увядших лезвий
Август в меня вонзает, что же теперь, кричать?
Горечь струится с неба, плохо, зато полезно,
Я открываю, милый. Я выхожу встречать.

@темы: [2006], [XXI], [Хамзина М.]

13:12 

|Мария Хамзина| Невозможное время. Полцарства отдам за слово...

Невозможное время. Полцарства отдам за слово.
А другие полцарства — за право считать овец,
Золотое руно, пастухи ожидают плова,
На руках у меня не найти золотых колец,
Завитков золотых, серебром заливаю горло,
Мой серебряный век проржавел и кипит в котле…
Уходя-уходи, вытри ноги, почисти гордость,
Золотые слова остывают не вертеле.
Только слово — журавль, улетает с белесым дымом,
А синиц перечесть…раз, два, три, засыпай, прошу…
Все господни пути к сожаленью, исповедимы,
Дай мне, милый, чернил, я скрижали перепишу.
Невозможное время. Ни слова тебе, ни знака,
Агнец в стаде ходил, не сдержались и съели в миг…
Праотец Авраам, убивающий Исаака —
Золотой человек, первый порванный черновик.

@темы: [XXI], [2006], [Хамзина М.]

11:09 

|Иосиф Бродский| От окраины к центру

От окраины к центру

Вот я вновь посетил
эту местность любви, полуостров заводов,
парадиз мастерских и аркадию фабрик,
рай речный пароходов,
я опять прошептал:
вот я снова в младенческих ларах.
Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.

...

Значит, нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
в темноте обнимает за плечи,
и полны темноты,
и полны темноты и покоя,
мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

Как легко нам дышать,
оттого, что подобно растенью
в чьей-то жизни чужой
мы становимся светом и тенью
или больше того --
оттого, что мы все потеряем,
отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

...

Значит, нету разлук.
Значит, зря мы просили прощенья
у своих мертвецов.
Значит, нет для зимы возвращенья.
Остается одно:
по земле проходить бестревожно.
Невозможно отстать. Обгонять -- только это возможно.

То, куда мы спешим,
этот ад или райское место,
или попросту мрак,
темнота, это все неизвестно,
дорогая страна,
постоянный предмет воспеванья,
не любовь ли она? Нет, она не имеет названья.

Это -- вечная жизнь:
поразительный мост, неумолчное слово,
проплыванье баржи,
оживленье любви, убиванье былого,
пароходов огни
и сиянье витрин, звон трамваев далеких,
плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких.

Поздравляю себя
с этой ранней находкой, с тобою,
поздравляю себя
с удивительно горькой судьбою,
с этой вечной рекой,
с этим небом в прекрасных осинах,
с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов.

Не жилец этих мест,
не мертвец, а какой-то посредник,
совершенно один,
ты кричишь о себе напоследок:
никого не узнал,
обознался, забыл, обманулся,
слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

Слава Богу, чужой.
Никого я здесь не обвиняю.
Ничего не узнать.
Я иду, тороплюсь, обгоняю.
Как легко мне теперь,
оттого, что ни с кем не расстался.
Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

Поздравляю себя!
Сколько лет проживу, ничего мне не надо.
Сколько лет проживу,
сколько дам на стакан лимонада.
Сколько раз я вернусь --
но уже не вернусь -- словно дом запираю,
сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.

[1962]

@темы: [Бродский И.А.], [XX], [1962]

23:14 

|Игорь Болычев| И – никогда… И больше – никогда…

И – никогда… И больше – никогда…
Ладонь царапнув, вспархивает птица.
И в собственных объятиях вода
Бессмысленно под берегом кружится.
Вернуть? Догнать? Вопрос стоит не так.
Жизнь только в том, чего не быть не может.
И это вечно юное «тик-так»,
Боюсь, уже небытие итожит.
Они сошлись – начала и концы.
И на столе меж скомканных бумажек –
Четыре желтых лужицы пыльцы
От некогда стоявших здесь ромашек.
Еще тепло словам в твоих руках.
Еще дождит над пятой частью суши.
Еще звучит, но где-то там, в веках, –
Нежнее, безнадежнее и глуше.

@темы: [XXI], [Болычев И.]

23:13 

|Игорь Болычев| Дай мне руку. Все прожито. Дым на аллее пустой...

Дай мне руку. Все прожито. Дым на аллее пустой.
Восходящее солнце скрежещет о голые ветки.
Жалкий отзвук безумия – облачко пара: постой,
Дай мне руку, прохладная длинная тень человека.
Дай мне руку. Все выжито медленно, тихо, до дна –
По деньку. Как сонет, ты цитируешь запах на память.
Эта женщина в черном всегда почему-то одна;
Только рыженький гравий скрипит у нее под ногами.
Протяни же мне руку, скажи мне, о чем я, о ком,
Обними меня, Господи, как эта жизнь одинока…
Эта женщина в черном и этот заброшенный дом,
Это детское счастье отвеченного урока.
Протяни же, ведь если не ты, протяни же мне, дай…
И на черном подоле серебряная паутинка
Все дрожит и трепещет, цепляясь за медленный рай;
Только рыженький гравий скрипит под подошвой ботинка.
Сатанинская гордость: родился в таком-то году.
Отлетает с ладони клочок сероватого дыма.
Начинается все голубой хризантемой в саду,
А кончается страшно, бессмысленно, непоправимо.

@темы: [XXI], [Болычев И.]

10:37 

|Ольга Родионова| У нас с тобою — не в глаз, а в бровь...

У нас с тобою — не в глаз, а в бровь
Всегда, и всегда — одно:
Я знаю, красное — это кровь.
А ты говоришь — вино.

Нам врозь влюбиться, и врозь остыть,
И каждого Бог простит.
Я знаю стыд, и ты знаешь стыд,
Но он у нас разный, стыд.

Отговориться былым грехом,
Паскудством, дурным стишком?
Но там, где ты — на коне верхом,
Там я — босиком, пешком.

Огонь — по жилам бежит, а дым —
В глаза, вот и песня вся.
У нас с тобою Господь один,
Да разные небеса.

Нам все поделом, по делам, а наш
Разводчик — в разрезе глаз.
Я жду, когда ты меня предашь
В пятьсот азиатский раз.

Ходящий по водам, пескам, звездам
Не видит путей простых.
Но знай: я тоже тебя предам.
И ты мне простишь, простишь.

@темы: [XXI], [Родионова О.]

10:35 

|Ольга Родионова| Офелия— Гамлету

нет, ваша милость, я тебя не зову.
(хотела сказать: не люблю, — не вышло, ну, значит, так).
я сочиняю песенку, донник рву,
выше шумит река, подпевая в такт.

мокрый рукав елозит, бумагу мнет,
песенка осыпается мимо нот.
даже тебе теперь ее не собрать,
мальчик, когда-то любивший меня, как брат.

(хотела сказать: как сорок тысяч, да всё вранье, —
вон они, сорок тысяч, — галки да воронье).

знаешь, что я узнала, став, наконец, рекой?
жить под водой нельзя. Поэтому никакой
тут отродясь живности, кроме жаб,
не было бы, когда б не моя душа б.

ладно, молчу-молчу, и пока-пока.
лучше б я замуж вышла. За рыбака.

@темы: [XXI], [Родионова О.], [Shakespeare]

10:33 

|Ольга Родионова| Гамлет — Офелии

так получилось, нимфа, прости, не плачь
в наших пенатах музы не носят брюк
поистрепался мой пилигримский плащ
рыцарский облик тоже слегка обрюзг

в дании принцев учат сажать редис
это полезно — лучше, чем жрать вино
в общем, не парься, бэйби, не простудись
я простудился — мне уже все равно

сплю да гуляю, думаю, снова сплю
вынес вот на помойку словес мешок
только не начинай про люблю-люблю
я ведь уже ответил: все хорошо

@темы: [XXI], [Shakespeare], [Родионова О.]

17:29 

|Татьяна Юрьевская| Если не знаешь, тогда молчи...

Если не знаешь, тогда молчи...

Скалы, похожие на мечи,
Каменной кровью блестят на сколах.
Ветер, играя, вздымает пыль,
Вьется удавкой петля тропы,
Сердце предчувствует: скоро, скоро.

Место предсказанных катастроф
Выбрано точно, намечен срок
Встречи последних бессчетных воинств.
Не ускользнуть от судьбы слепой:
Ляжем колосьями под серпом
Во исполненье Господней воли.

Не уточняя ненужных цифр,
Вместе живые и мертвецы.
Только исход изначально ясен.
Пламенем смоет земных царей,
Но постарайся и уцелей
В будущей бойне, живое мясо.

Всадником дивным застыл вдали
Тот, чей печален и страшен лик,
Тот, у кого тень креста - эгида.
Время дороги в одну свело...

Но так безоблачно и светло
Небо над склонами ар Мегидо.

© Татьяна Маркиз Юрьевская

@темы: [XXI], [2014], [Юрьевская Т.]

23:39 

|Адам Мицкевич| Развалины замка в Балаклаве

Развалины замка в Балаклаве

Обломки крепости, чья древняя громада,
Неблагодарный Крым! твой охраняла сон.
Гигантским черепом торчащий бастион,
Где ныне гад живет и люди хуже гада.

Всхожу по лестнице. Тут высилась аркада.
Вот надпись. Может быть, герой здесь погребен?
Но имя, бывшее грозой земных племен,
Как червь, окутано листами винограда.

Где италийский меч монголам дал отпор,
Где греки свой глагол на стенах начертали,
Где путь на Мекку шел и где намаз читали,

Там крылья черный гриф над кладбищем простер,
Как черную хоругвь, безмолвный знак печали,
Над мертвым городом, где был недавно мор.

@темы: [Mickiewicz, Adam], [XIX], [Польская литература]

23:38 

|Адам Мицкевич| Блоха и раввин

Блоха и раввин

Почувствовал раввин, сидевший над Талмудом,
Укус блохи, притом с неимоверным зудом,
Вот изловчился он, схватил ее рукой,
Но лапки подняла она к нему с мольбой:
«О праведный мудрец из древнего колена,
Меня ли хочешь ты добычей сделать тлена?
Безгрешною рукой прольешь ли кровь мою?»
Тот крикнул: «Кровь за кровь! Немедленно пролью!
Ты Велиала дщерь! Ты паразитка злая!
Ты пьешь людскую кровь, трудом пренебрегая.
Вот скромный муравей, вот строгая пчела:
У каждого свои полезные дела.
Лишь ты одна, блоха, проводишь дни впустую,
Живешь за счет людей и кровь сосешь людскую!»
Сказал и раздавил; она же в смертный час
Чуть слышно пискнула: «А чем вы лучше нас?»

@темы: [Mickiewicz, Adam], [XIX], [Польская литература]

Последний альбом...

главная